23:58 

Сутра Любви, миди, Eswet & _Brownie_

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
Название: Сутра Любви
Автор: Eswet & _Brownie_
Иллюстратор: Rudaxena
Персонажи/Пейринг: Мадараме Иккаку/Аясегава Юмичика, оригинальные персонажи
Тип: слэш
Рейтинг: R
Жанр: романс
Размер: миди, ~ 14 тыс. слов
Саммари: Изнеженный придворный и боевой монах. Случайность познакомила их, извилистыми были пути, которыми они шли друг другу навстречу. Но с судьбой не поспоришь – а если попытаешься, она может отомстить.
Примечания: фанфик написан на Bleach MiniBang-2015
Предупреждения: прошлые жизни!AU
Ссылка на скачивание текста: .doc
Ссылки на скачивание иллюстраций: 1, 2


@темы: МиниБэнг-2015

Комментарии
2015-06-28 в 23:59 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
***
Тамэтомо только за голову схватился, когда Юмичика сказал ему, что не станет прибиваться к другим паломникам и с торговым караваном не пойдет, а намерен проделать путь в одиночку и налегке. Так выходило быстрее.
– Ведь ты не вернешься! – воскликнул поэт, и хотя Юмичика постарался убедить его, что один он, молодой, сытый, сильный и вооруженный, осилит путешествие много проще, чем если пойдет в разномастной компании, с женщинами, калеками и гружеными тележками, – что-то в словах Тамэтомо отозвалось в сердце, как эхо колокольного звона.
Ведь говорят, что поэтам, как жрецам и колдунам, порой доводится прикоснуться нечаянно к ткани судьбы…
– Возьми, – сказал тогда Тамэтомо, протягивая меч в простых деревянных ножнах. – Мой пращур привез его из Китая, и этот меч не подвел еще никого из тех, кто им опоясывался.
– Как же я могу забрать твое родовое сокровище! – принялся было отказываться Юмичика, но Тамэтомо только улыбнулся да покачал головой:
– Я отдал бы тебе и свой лук и самые лучшие стрелы, но на том пути, что тебя ждет, это не самое верное оружие, если только полет твоей стрелы не так же точен, как полет мысли, а ты никогда не любил стрельбу. К тому же ни дед мой, ни отец, ни я сам не обнажали в бою этого меча, и он, наверно, тоскует без дела. Возьми, ибо лучшего прощального дара я не сумею придумать.
Тут Юмичика понял, что отнекиваться дальше значит расстроить и оскорбить друга, и принял драгоценный подарок.
Он покинул дворец еще затемно – лишь вершины гор тронули первые солнечные отблески, – попрощавшись со всеми, с кем хотел, а таких было немного. Был при Юмичике меч в ножнах за спиной, обернутый холстиной, да нож у пояса, да небольшой запас еды и сменного платья. Все же не монахом шел он на гору Коя и не на покаяние, а потому не счел нужным поститься в пути или наряжаться в рубище странника.
К первому же вечеру ясно стало, что хоть и молод, и сыт, и ловок был Юмичика, но шагать весь день по дороге для него – дело нелегкое. Ноги ныли, как не свои, и по всему телу усталость разлилась такая, какая и после хорошей тренировки на деревянных мечах не всегда случается. Но это было, пожалуй, даже и хорошо, потому что, измученный, не мог он уже думать о своем горе, а мог – лишь о том, как обустроить себе ночлег, ибо даже до первой придорожной гостиницы не дошел. Может, слишком засматривался на нежные краски небес и диких вишен, а может, просто с непривычки шагал не так быстро, как нужно бы.
Поутру показался Юмичика себе словно бы из куска дерева вырезанным: руки-ноги не гнутся, шея не поворачивается, а в спине хрустит. И еще бы не хрустеть, коли спал в древесных корнях! Однако и сами эти мучения, которые привели бы его в ужас еще три дня назад, сейчас показались отрадными. Причинил святому монаху страдания неразумными своими делами – искупай!
Следующую гостиницу он миновал уже намеренно, и когда подошла пора устраиваться на ночь – отыскал ложбинку на склоне холма, залег туда наподобие лесной лисицы и сухих листьев поверх нагреб.
Так он шел и шел день за днем, потеряв им счет почти сразу. Пил из ручьев, ел то, что взял с собой, а когда подошел к концу припас – заглянул под вечер в очередную гостиницу, купил там просяных лепешек, но ночевать не остался, дальше зашагал по дороге.
Мало что знал Юмичика о дорогах в глуши и о том, как вести себя одинокому путнику с другими людьми. Хоть серебра он и не доставал, чтобы не дразнить бедняков деньгами, но про меч за спиною не подумал вовсе. Ему, в Левой императорской страже служившему, и в голову не пришло, сколь ценен может быть для обитателей этих мест клинок, за которым ухаживают, не заржавленный и не затупленный.
Однако хруст веток и скрип камешков под ногами людей по обе стороны дороги Юмичика расслышал вовремя. Все-таки хоть в войнах он и не сражался, но всю жизнь с тех пор, как получил взрослую прическу, готовился защищать государя светлой сталью. Потому, ничего доброго не ожидая от тех, кто подкрадывается из лесу, встал он посреди дороги, обнажил меч, отбросив холстину в сторону, и приготовился отразить нападение.
Однако ж те, кто выскочил на него, понимая, что внезапной засады не получилось, изрядно напугали Юмичику. Всю жизнь тренировался он с такими же, как сам, государевыми стражами – сыновьями благородных родов. И пусть многие из них не каждый день могли позволить себе кусок рыбы к чашке риса и овощам, но всегда в порядке были их волосы, чисты тела и ароматны одежды. Те же, кто выбежал из лесу, были столь оборванны, грязны и всклокочены, что едва не решил Юмичика, будто это горные чудовища, демоны-они, явились сожрать его.
Он, однако, сжал покрепче меч, подарок друга, и молча поклялся продать свою жизнь дорого, кем бы ни были враги. Если и пророчествовал Тамэтомо, говоря, что Юмичика не вернется назад, то лучше найти смерть в славной схватке, а не сгинуть бесследно в каком-нибудь овраге по неловкости и глупости.
Те, кто набежал на него, вооружены были кто дубьем, кто серпом, и только у одного был меч, выщербленный и обломанный у острия. По тому Юмичика и понял, что никакие это не демоны: разве чудища не подыскали бы себе оружия получше? Воодушевился он и сам бросился на противников с громким криком.
Никогда прежде не случалось Юмичике сражаться одному против пятерых, но, правду сказать, и разбойникам не приводилось, видно, впятером нападать на одного, а то бы совсем по-иному пошло дело. Мешали они друг другу, оступались и замахивались столь бестолково, что всех пятерых успел ранить Юмичика, а одного и до смерти зарубить, прежде чем чья-то дубина ошеломила его сзади.
Очнулся он на полянке подле дороги – ее в просветы меж деревьями было видать. Лежал связанный, да вдобавок раздетый, а одежду его разбойники тут же промеж собой делили. Шумели, рядились, за серпы свои хватались. Только трое, правда: еще один рядом сидел, о дерево опираясь, да стонал заунывно. Видно, крепко угостил его Юмичика доброй сталью.
Юмичика от досады чуть не заплакал. Что же теперь, так его и бросят тут подыхать от голода, а пуще от холода? Некрасивая это смерть! Лучше бы добили, пока без чувств лежал…
Однако разбойники, по речам их судя, не только вещами его и оружием разжиться собрались, но и самого его в дело употребить намерились. Иначе к чему бы были выкрики, что-де такой чистенькой да гладкой ни одна девка в деревне не бывает?
Уразумев это, Юмичика в путах своих завертелся, что угорь на жаровне. Уж красиво там, некрасиво, а от дикарей этих запаршивевших он бы и голышом удрал не задумываясь. Вот только повязали его на совесть, как вязанку хвороста, и сколько он ни бился – ни единый узел не ослабел.
А разбойники меж тем, договорившись наконец, кому штаны отойдут, а кому куртка, что-то уж очень на Юмичику выразительно запоглядывали…
Юмичика понял, что если его тела хоть только лапы их коснутся – он тут же на месте от отвращения и умрет. Всего его словно бы морозом сковало. Закрыл он глаза, не желая в свой последний миг видеть уродливые хари, и без голоса зашептал:
– Кто испытал любовь без границы,
Освободится от страстных желаний,
Жадности, ложных суждений…
Не молился – а словно бы любимую песню вспоминал напоследок. Наилюбимейшую из всех.
Услышал он шаги и приготовился душою и сердцем к немедленной гибели, и показалось ему в этот миг, что он чист и легок, как никогда дотоле не был, будто и впрямь сумел освободиться от сознания и страданий.
Но вместо благословенной тишины, и тьмы, и лика Милосердной Каннон – а быть может, и князя Эммы, готового судить грешника, что пытался соблазнить монаха, – услыхал он топот, и вопли, и звуки ударов, и стоны боли, а потом вдруг все стихло, и только чувствовал Юмичика, что рядом с ним есть кто-то живой.
И не утерпел, променял смертный покой на глупое человеческое любопытство – приоткрыл-таки один глаз.
– Юмичика! Ты жив?! – воскликнул тот, кто стоял над ним.
– И… Иккаку?!

2015-06-29 в 00:00 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
***
Решение-то Иккаку принял, а вот как в жизнь претворять его будет – о том подумал, только когда оказался перед дворцовыми воротами. Стоял перед ними, смотрел, а что делать, знать не знал. Кто ж пустит простого монаха во дворец, а если и пустят – как найдет он прекрасного придворного? Ничего он не знал ведь о Юмичике, кроме имени и что тот красивее всех на земле, да разве ж это описание?
Вот и оставалось Иккаку стоять у ворот да и надеяться на чудо – что сам Юмичика выпорхнет в город по какому делу. Однако день клонился к вечеру, и хотя много кто покидал дворец и входил туда, но Юмичики среди них не было.
Совсем было отчаялся Иккаку: а ну как так и закончится день, и они не свидятся, и даже не узнает он о Юмичике ничего; и мысли одна дурнее другой в голову полезли – в ночи пробраться в императорский дворец, – как вдруг не иначе услышала его какая-то благая сила. Придворный, одетый скромнее прочих, Иккаку виденных, а по сравнению с Юмичикой так и вовсе тень бледная, что неспешным шагом возвращался во дворец, вдруг замер, устремив взгляд на Иккаку. Постоял неподвижно, будто раздумывая, а потом подошел вплотную. Посмотрел пытливо и спросил:
– Что добрый служитель Будды забыл под стенами императорского дворца? Вроде подаяния ты не просишь. Уж не лазутчик ли?
Да только видит Иккаку – хоть и спрашивает его придворный господин, а сам своим словам не верит. Кабы и правда заподозрил, что лазутчик, небось и спрашивать бы не стал.
Недоверчив был Иккаку с детства – и откуда обзавестись доверчивостью при такой жизни? А монашья жизнь хоть и научила его, что иногда люди и просто так добры бывают, без тайного умысла, но не было в то его внутренней веры.
И все же доверился Иккаку незнакомцу – какой у него был выбор?
– Тщусь я внутрь попасть, добрый господин, – ответил он, да так чисто и гладко, как сам от себя не ожидал, а придворный и того пуще – аж брови взлетели. – А не выйдет – так человека одного наружу выманить.
– А что тебе с того человека надобно? – спросил придворный и глаза сощурил, будто из лука целился. – Долг за ним какой перед тобой? Или вы о встрече уговорились, да он не пришел?
– Долга за ним нет, и о встрече мы не уговаривались, – признался Иккаку. – Того более, уговорились не видеться больше, да только нет у меня сил блюсти этот уговор. Хочу в глаза ему взглянуть, да на колени перед ним пасть, да сказать, что глуп был и слеп, счастье свое истинное не увидел.
И в это мгновение будто некий свет озарил его изнутри, и проговорил Иккаку так, словно не сам, а некая высшая сила за него вещала:
– Если мы пробудились, стоим иль идём, лежим иль сидим,
В своем сердце храним мы любовь без границы,
И это благороднейший жизненный путь.
Придворный только рот разинул, на это глядя. А как стих голос Иккаку – улыбнулся.
– Вижу я, что не зря Юмичика покой и сон потерял, – сказал он, и Иккаку почудилось, будто сердце на мгновение перестало биться. – Ты, смиренный служитель, не только лицом и телом хорош, но и духом прекрасен. Только вот, – добавил придворный, и свет в его глазах померк, – поздно ты пришел.
Вся кровь в жилах Иккаку застыла, в лед обратилась.
– Как же так, добрый мой господин, – произнес он и голоса своего не узнал, да и не голос то был, а сипение невнятное, – неужто Юмичика…
Не договорил – не смог не то что вслух сказать, а и помыслить о самом ужасном исходе. Но придворный не иначе в глазах прочитал, даже руками замахал.
– Прости, добрый служитель, вижу, напугал я тебя. Нет, Юмичика, хвала Будде, не пытался расстаться с жизнью, но нет его нынче во дворце. Ушел он в странствие, дабы утешиться да искупить свой грех – отправился в одинокое паломничество на гору Коя.
Враз испытал Иккаку и огромное облегчение, и нестерпимый ужас. Воистину следовало вознести хвалу Будде, что не совершил Юмичика отчаянного и непоправимого шага, но долго ли он продержится, птаха нежная, домашняя, в своем паломничестве?
– Спасибо тебе, добрый господин, – проговорил Иккаку и отвесил низкий поклон. – Поспешу я следом – я быстрее него и ногами своими ходил поболе, догоню!
С теми словами развернулся и кинулся прочь так быстро, как только мог.
Тамэтомо – ибо именно его счастливая судьба вынесла навстречу Иккаку – смотрел ему вслед, стоя неподвижно, и только губы его шевелились, выговаривая песню, не иначе о внезапной и великой любви.
А Иккаку между тем миновал город, да и не бежал даже, а будто на крыльях летел, а прохожие ему вслед оборачивались, недоумевая, что за напасть приключилась с монахом, не стая ли демонов за ним гонится. Казалось Иккаку – всю дорогу он сможет бежать, не останавливаясь, пока не догонит Юмичику, не падет к его ногам, чтобы просить о любви, как о высшей милости. Но зашло солнце, опустилась ночь, и пришлось ему перейти с бега на шаг, чтобы ног в непроглядной тьме не лишиться. Лишь на ночлег становиться не стал – так и прошагал всю ночь, а потом и весь день, и только следующей ночью на привал расположился, когда усталость тела наконец одолела беспокойство духа.
Шел он, пока не падал от усталости, а где и бежал, и потому путь, что до него проделал Юмичика, оказался для Иккаку куда короче. И вот, вышел он на тут дорогу, где напали на Юмичику разбойники. Иккаку об этом, конечно, не знал, но много видел в своей жизни лихих людей и сам был некогда одним из таких, потому знал, какие места на дорогах особенно опасны. Так что шаг замедлил да перехватил посох поудобнее. Бояться он не боялся – что могли сделать голодные бродяги с ним, обученным, сильным, чье сердце горело любовью?
Но удивительное дело, никто не напал на Иккаку, и совсем было он миновал опасное место, решив, что даже если и есть тут кто, не позарились они на имущество монаха, – как услышал голоса, а потом и людей, меж дерев мелькающих, увидел.
Так и не узнал Иккаку никогда, что же подтолкнуло его в ту сторону. Может, попался на глаза край яркого одеяния, что разбойники промеж собой делили, может, услышал он в их словах что-то, что вперед разума подсказало – иди, действуй, – а может, сердцем почуял. Не стал раздумывать, кто эти люди, что они делают и надо ли с ними связываться, – вскинул посох и кинулся с дороги в лес.
Не соперники в бою они ему были, пораненные, кое-как вооруженные, вовсе не обученные, досыта давно не евшие. Да и где им было взять такую боевую ярость, что пылала в душе Иккаку? Все он увидел, мгновения хватило: и прекрасное обнаженное тело, на голую землю брошенное, и приметные одежды, и намерения разбойников угадал, да и что тут было угадывать? Ни одного из них не оставил Иккаку в живых, хотя оружия у него было – посох только, а не было бы посоха – голыми руками растерзал бы, а не было бы рук – зубами бы загрыз.
А как некого стало убивать, отбросил посох и кинулся к Юмичике, замирая от нахлынувшего ужаса: а ну как неживое тело собрались разбойники в дело употребить, с таких бы сталось. Но тут, о счастье, Юмичика шевельнулся и глаз один приоткрыл.
– Юмичика! – ахнул Иккаку и на колени рядом опустился. – Ты жив?!
– И… Иккаку?! – промолвил Юмичика изумленно, а взгляд у него был такой, будто он глазам своим не верит. – Ты?! Но откуда?..
Хотел было Иккаку ответить, да слов не нашел. Сгреб Юмичику в объятия и к себе прижал что было сил. Почуял, как закаменело в руках тонкое сильное тело… а потом расслабилось. Обнял его Юмичика за плечи, сильно, жарко, и губами к губам прижался.
И вроде помнил Иккаку, что в глухом лесу они, на холодной земле, вокруг убитые разбойники валяются, кто со сломанной шеей, кто с разбитой головой, и что Юмичика небось страху натерпелся немерено, да и годится ли для него все это, птицы нежной, домашней; да только как почуял его губы на своих, а тело – в руках, так всякий разум потерял. Еще крепче прижал Юмичику к себе, да так тесно, что и листок рисовой бумаги между ними протиснуть бы не удалось, начал поцелуями лицо осыпать: губы сладкие, глаза прижмуренные, лоб высокий и чистый. А Юмичика в руках его вздрагивает, жмется ближе да рясу с плеч тащит.
Так они и повалились на лесную подстилку, объятий не размыкая, только и хватило Иккаку разумения самому на землю лечь, чтобы Юмичика нежным своим телом ее не касался. Однако у Юмичики на сей счет были свои мысли: обхватил он Иккаку руками и ногами да на спину перевернулся, увлекая его за собой – и откуда только силы взялись? И смотрит снизу, глаза гневно сверкают.
– Я тебе, – говорит, – не девица, чтобы меня беречь!

2015-06-29 в 00:01 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
И так хорош он был в тот момент, так прекрасен, что не осталось у Иккаку сил более ждать, должен был он познать Юмичику полностью, стать с ним единым целым. Пылал он и душой, и телом, а Юмичика будто водой был, что способна залить пожар.
Но когда сплелись их руки и ноги, когда погрузился Иккаку в тело Юмичики, и встретились их взгляды, и зацепились друг за друга, и не стало ничего вокруг, кроме глаз, в глаза смотрящих, кроме жаркого дыхания, и стонов, и криков, и крови, грохочущей в ушах – вот тогда понял Иккаку, что не вода Юмичика, но огонь, такой же сильный, как и он сам, и не затушить пожара, и гореть им рядом друг с другом до конца своих дней, в посмертии и в следующей жизни.
После долго еще лежали они, сплетясь в объятиях, и холод весенней земли не добирался до них, ибо грела их любовь. Но и вечность так провести было невозможно, потому пришлось подниматься, надевать сброшенные одежды да думать, что делать дальше. На первую пору решил Иккаку, что надо бы найти место для ночлега, ибо солнце уже клонилось к западу. На счастье, не так далеко отыскали они стоянку убитых разбойников. Был там и ручей поблизости, и кострище, и даже какой-никакой шалаш для ночлега. Еды только никакой не было, но, на счастье, в последней придорожной гостинице, что встретилась на пути, Иккаку купил лепешек да рисовых колобков, так что нашлось, чем им угоститься.
Так сидели они бок о бок, грелись у веселого огня, лепешку друг другу передавали, и хотя не было у них питья крепче воды, а весело было Иккаку, словно от сладкого вина, когда смотрел он на Юмичику, на его волосы гладкие, омытые в ручье, на белую кожу, на алые губы. А как насытились оба, так потянулись друг к другу, обнялись, да так и возлегли рядом.
Всю ночь они провели, бодрствуя, в объятиях сплетались, ласкали друг друга, нежные слова на ухо шептали, в вечной любви клялись. Молчали только о том, что ждет их впереди, да и кто говорит о таких вещах на ложе любви? Такие разговоры для ясного утра, когда сердце поет надеждой, тело дышит силой, и весь мир, кажется, в твоей власти, только руку протяни.
Утомленные любовью, уснули они, только когда посерел восточный край неба, и первые птицы зачирикали в кронах дерев.

И тогда, на рассвете, приснился Иккаку сон, ясный, будто въяве он все увидел. Снилось ему, что стоит он на вершине горы Хиэй и смотрит на Энрякудзи, что лежит у его ног, видный целиком. Да только не мирную жизнь монастыря видит Иккаку, не монахов, что воду из ручья набирают, или кашу на всю братию варят, или упражняются в воинском мастерстве, или сидят, погруженные в созерцание. Нет, встает перед ним картина страшной гибели: огонь пылает внутри стен, и горят в том огне здания и люди, и крики их долетают до небес. Бряцает оружие, грохочут копыта конницы, врываются в ворота монастыря воины, до зубов вооруженные, числом несметные. Отбивается воинственная братия, но что в том толку, если противник числом превосходит, а отступать монахам некуда. И гибнут они в огне, под копытами, на мечах нападающих, и нет от этой резни никому спасения.
Проснулся Иккаку, дрожа от ужаса, весь в ледяном поту. Открыл глаза – и увидел другую картинку, будто врата ада за спиной захлопнулись, отпустили в светлый мир: сидит Юмичика в одной рубахе, небрежно на плечи накинутой, да перебирает волосы, чешет частым гребнем. Вот оно, счастье, вот она, радость. И будто голос сладкий в уши поет: забудь, Иккаку, то, что приснилось, не ясновидец ты и не пророк – вещие сны видеть. Померещилось тебе, нет нужды расставаться с тем, что подарила тебе судьба, бежать куда-то да долг там какой-то исполнять. Да и должен ли ты? Верой и правдой служил ты монастырю Энрякудзи, правильным был, мяса не ел, сакэ не пил, радостей плоти не ведал, мало ли ты сделал, Иккаку? Оставь это все, забудь. Братия полна лицемерия. Сгорят в огне, погибнут на чужих мечах – так туда им и дорога. А ты возьми свое счастье, иди с ним на край света, люби его до конца дней своих, и кто посмеет тебя упрекнуть?
В этот миг обернулся Юмичика, улыбнулся ему, и всякие голоса в голове стихли.
– Что такое, друг мой Иккаку? – спросил Юмичика так нежно, будто песню пропел. – Ты будто кошмар ночной увидал…
– Так и было, – ответил Иккаку. Сел и прямо Юмичике в глаза посмотрел. – Снилось мне, что войска жестокого Оды Нобунаги ворвались в стены моего монастыря и всю братию положили. Да так ясно видел, будто не сон, а грядущее мне показали, а то и настоящее, что прямо сейчас творится.
Потемнел взгляд Юмичики, улыбка погасла.
– Ты не хочешь ли мне сказать, что вернуться туда намерен, Иккаку?
Посмотрел на него Иккаку – а Юмичика глаза в глаза смотрит, будто в душу заглядывает. И понял Иккаку в тот момент, что нет у него иного пути, кроме как вернуться в монастырь и принять неравный бой. Ибо видел он: рвется душа Юмичики упрашивать, чтобы остался он, да и сам Иккаку ничего иного не хотел. Но оба они были верные своему слову воины, и что же это будет за жизнь, когда долг свой отринул, и каково тому, ради которого на такое предательство пошли?
Более ни слова они друг другу не сказали. В молчании ели, в молчании собирались. И только когда на дорогу вышли, обнял Иккаку Юмичику, к себе прижал, да так и замер, чувствуя, как бьется сердце в груди возлюбленного.
– Продолжу я свой путь, – молвил Юмичика глухим голосом. – А ты, когда закончится твой бой, приходи за мной на гору Коя, буду тебя ждать.
– Позволь мне проводить тебя, – произнес Иккаку с мольбой. Улыбнулся Юмичика печально, отстранился от него.
– Да коли ты пойдешь провожать меня, любовь моя, долгой будет наша дорога. Охромею я, ослабну, а то и захвораю в пути, не одну неделю будем добираться. Весь мир, не только Энрякудзи, сгорит в огне войны, а я все буду идти, спотыкаясь, лишь бы ты провожал меня и никуда от меня не делся.
И понял Иккаку, что нет у него слов, чтобы спорить. Силен духом был Юмичика, но и его не следовало искушать сверх меры, ибо с силой такой любви какой дух справится? Опустился Иккаку на колени, обнял ноги Юмичике, к расписному шелку одежд прижался, да так и замер, словно вечность хотел простоять. А Юмичика гладил его по обритой голове, и слезы текли по прекрасному лицу, ибо знал он тем знанием, что дарит само сердце – не суждено им увидеться в этой жизни.
В тот миг просили они только об одном: чтобы в следующей жизни, когда отпустят их души на перерождение, позволили им встретиться снова, а потом и снова, и снова, и так до конца времен, и того ради готовы были они вечно проходить сквозь бесконечное колесо жизни и смерти.
Долго ли стояли они так, беззвучно прощаясь, о том никому из них не было ведомо, время утратило над ними всякую власть. Но вот Иккаку разомкнул объятия, поднялся на ноги, заглянул в залитое слезами лицо, молвил:
– Прощай, Юмичика.
– Прощай, Иккаку, – эхом отозвался Юмичика.
Не было у Иккаку больше сил смотреть в лицо возлюбленного – развернулся он и прочь пошел, не оглядываясь, дабы принять уготованное судьбой.

2015-06-29 в 00:01 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
***
Тридцать тысяч человек привел Ода Нобунага, чтобы взять приступом монастырь на горе Хиэй. И говорят иные, что двадцать тысяч монахов погибло в те дни от стали и пламени, защищая Энрякудзи. Дым пожара застлал тогда вершины окрестных гор, и горек был воздух в столице, а хлопья пепла сделали седыми крыши государева дворца.
Придворные молились в страхе, а стража денно и нощно не сводила глаз с горных троп, сжимая в руках луки, ибо если столь дерзок был Нобунага, чтобы покуситься на Энрякудзи, то кто мог сказать, не явится ли он с оружием и сюда, ко дворцу?
Однако не явился. И только страшные вести донеслись до ушей государя и свиты его: что не осталось на горе Хиэй никого живого и ни единого целого строения, и никто не спасся оттуда, не ушел тайными тропами.
Ужаснее злодеяния страна до того не знала. Притихла столица, будто ожидая беды: землетрясения или иной небесной кары. Но Ода увел свои войска, бросился в другие битвы, и не содрогались горы, не выходили реки из берегов, молнии не поражали верхушки пагод… Будто бы само имя столицы сохранило ее от невзгод.
В цвета крови и пламени окрасились по осени клены, а после облетели, и зима выдалась в том году суровая, какой не знали старики. Целых пять дней лежал, не тая, снег на улицах столицы. И когда расточился наконец, оставив по себе лужи и запах холодной земли, послал Тамэтомо гонца на гору Коя. Желал он узнать, добрался ли Юмичика до цели, и если да, то долго ли собирается там пробыть. А про гибель Энрякудзи он велел гонцу ничего не рассказывать.
Вернулся тот гонец только весною, когда небеса налились синью и набухли вишневые бутоны. Сказал – захворал он и долгое время провел в монастыре. А потом подал господину письмо.
«Милый мой друг Тамэтомо, так вышло, что ни к чему были твои секреты. Про то, что случилось на горе Хиэй, я знаю. Слухами полнится земля, да и в самые дни той битвы видел я такие сны, что снами назвать их трудно. Считай, сам я был там и все видел и слышал.
Так случилось, драгоценный мой друг, что пророчество ты изрек при расставании, хоть и не то имел в виду. Впрямь не вернусь я более во дворец, не вернусь и в столицу. Отныне буду жить здесь, на горе Коя, здесь и умру – а как скоро, на то воля богов и будд, но надолго, пожалуй, не задержусь. И если хочешь пожелать мне счастья, то помолись за меня, Тамэтомо, и попроси, чтобы в будущей жизни встретиться мне с тем, с кем в этой уже не приведется. А кто это, ты ведь и сам знаешь».
И поверх печати, где имя Юмичики красовалось, тушью выведено было: «Таймэй, монах».
А еще отдал гонец два свертка: один длинный и тяжелый, другой – невесомый совсем и маленький. Развернул его Тамэтомо, а там волосы отрезанные, длинные, и в смоляных прядях – мало не половина седины. А во втором, тут уж и догадаться несложно, меч лежал, тот самый, что в дорогу Юмичика с собой взял.
Той же весной Тамэтомо сам в паломничество отправился, как расцвели ирисы в прудах. Однако на горе Коя не встретил его монах по имени Таймэй. Показали ему только могилу, совсем еще свежую, и даже имени на камне высечь не успели, лишь табличка деревянная в землю врыта была.
Воротясь в столицу, Тамэтомо с этих пор не только о любви к супруге песни слагал, но и о такой любви, которой судьба не подарила счастливого исхода. И эти песни, как говорят, были столь хороши, что и после смерти его помнили их еще очень долго, даже когда самое имя его позабыли, не говоря уж об имени Юмичики – а про Иккаку никто во дворце так больше и не узнал.
***
– Что ты сделал с Иккаку?! Рурииро…
Крик оборвался, удар тела о землю отозвался в ушах Иккаку, вырывая из забытья. Его раздирала боль, хорошо знакомая, какая бывает, когда тело пронзает лезвие меча. Эта боль вызывала в памяти огонь и крики, и если Иккаку позволял, эти воспоминания захватывали его целиком, он терял сознание и в лихорадочном бреду снова и снова видел пожар в стенах монастыря, мечущихся в огне людей, слышал грохот конских копыт, лязг мечей и вопли.
Но не сейчас. Сейчас важнее было частое, судорожное дыхание рядом. Иккаку медленно повернул голову и встретился взглядом с Юмичикой.
– И… Икка… ку…
Иккаку не мог говорить – когда он попытался ответить, изо рта пошла кровь. Он хотел протянуть руку к Юмичике, коснуться его лица, положить пальцы на губы, хотя бы так попросить молчать, поберечь силы. Но рука упала на полпути – у него не было сил.
Здесь, в Обществе Душ, став шинигами, да и до того, они оба так часто смотрели в лицо смерти, что бояться ее было бы равносильно тому, чтобы бояться простуды в Мире Живых. Но то, что творилось сейчас, слишком походило на конец всего, и Общества Душ в том числе, и Иккаку впервые боялся. Что если в этот раз смерть действительно наступит и хуже того – будет вечной? Что если ни ему, ни Юмичике не суждено больше возродиться? Что если он сейчас он закроет глаза и больше никогда не увидит этого лица…
Он вспомнил их первую встречу в Руконгае, на нищей пустой земле семьдесят какого-то района. Тогда он еще помнил, почему Юмичика так важен ему, почему он ходит из района в район и ищет, хотя все, кого он встречает на своем пути, говорят, что найти человека, с которым расстался в земной жизни, здесь, в Обществе Душ, едва ли возможно. И все-таки он искал. Знал, что узнает, если найдет, даже если на земле Юмичика умер древним старцем.
Иккаку повезло, а может, это была судьба. В любом случае, он считал себя счастливчиком.
Ни у него, ни у Юмичики не сохранилось воспоминаний, кто они были и как встретились. Только неизменное знание: они встретились, чтобы больше никогда не расставаться. С той минуты они шли бок о бок, рука об руку, так прошли Руконгай, так пришли в Одиннадцатый отряд, и Юмичика почти никогда и никуда не отпускал Иккаку одного. Были времена, когда Иккаку помнил, почему. Постепенно причина перестала иметь значение.
Что-то коснулось пальцев Иккаку – легко, но ощутимо. Что-то теплое. Даже горячее. Не исчезающее. Он понял, что закрыл глаза, и открыл их, чтобы увидеть Юмичику – тот смотрел прямо на него, ясно и твердо, и взгляд его был как рука, удерживающая над пропастью. Его пальцы касались пальцев Иккаку. Юмичике тоже не хватило сил на целое движение, но их руки встретились на середине, и этого было достаточно.
– Не в этот раз… – вдруг выдохнул Юмичика. Губы его вздрагивали, словно он пытался сказать что-то еще, и Иккаку хотел было попросить его молчать, но Юмичика стиснул его пальцы в своих, а мгновением спустя Иккаку услышал его хриплый шепот:
– Кто испытал любовь без границы, освободится от страстных желаний, жадности, ложных суждений…
Он задохнулся, с сипением втянул воздух в легкие, и Иккаку рванулся к нему, как мог, сжал запястье, где бился тонкой ниточкой пульс.
– …Будет жить в истинном разуме и красоте… – собственный голос был слабым, тихим, совершенно чужим, но Иккаку упрямо закончил то, что не помнил, но знал: – И превзойдет, несомненно, пределы рождения и смерти.
Слабая улыбка осветила лицо Юмичики, и словно полузабытый сон всплыл в памяти Иккаку: яркие шелка, нераспустившиеся бутоны, птица на ветке…
А потом сквозь клубящуюся в воздухе пыль, сквозь марево, застилающее глаза, он увидел бегущие к ним знакомые фигуры с коробами за спиной. Четвертый отряд.
Иккаку закрыл глаза. Он ощущал пульс, бьющийся в пальцах, он чувствовал взгляд на лице.
Значит, они не умрут. Не сегодня.

2015-06-29 в 07:18 

Soul of Black Raven
обдолбаная смесь индейца с рокером vs буддийский монах-пират на летучем корабле (с)
Очень тронула история. И такие прекрасные здесь Юмичика с Иккаку, оба просто сияют :heart: и ОП выразительные, и слог чудесный.
Обычно внезапная любовь у героев вызывает у меня скепсис, не верится, а тут очень гладко сложилось всё, и возникновение чувства, и осознания, и Сутра Любви легла чудесно. А концовка/и такая/ие, прям ыых :weep3: Спасибо авторам :red:
Рудаксене спасибо за арты, покормил глаза :white:

2015-06-29 в 08:35 

Eswet
Cimex amantissimus. В диване с 2003 г.
Soul of Black Raven, спасибо :) очень приятно :)

2015-06-29 в 12:04 

Доктор Айзен
А сейчас Зинаида Никаноровна Штольц исполнит романс "Ах, к чему этот ебаный стыд!"
Очень красивый и печальный текст)
И иллюстрации замечательные. :inlove:

2015-06-29 в 13:27 

John Marcone
рыба знает, когда молчать
Очень красивые и текст, и арт. Приятно написано, и очень легко читается.

2015-06-29 в 15:31 

Доктор Амбридж
You make a ninja wanna fuck, bitch
Спасибо! отличный текст! Очень порадовали шиппера

2015-06-29 в 16:39 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
Soul of Black Raven, Доктор Айзен, John Marcone, Доктор Амбридж, спасибо огромное за отзывы! :gh:

2015-06-29 в 18:24 

Веточка_Сирени
Любовь на ходу разбивает свой лагерь, Все простыни стали японские флаги (с)
Красивая история и иллюстрации ей под стать! :red::red::red:

2015-06-29 в 18:24 

Gulch
(-:-)
не отрывалась!

О Боже, какая стилизация! Какой язык! какое описание и сама история!

Котики, я вас люблю! :crazylove::crazylove::crazylove::crazylove:

2015-06-29 в 22:14 

Eswet
Cimex amantissimus. В диване с 2003 г.
Веточка_Сирени, Gulch, большое спасибо! :)

2015-06-29 в 22:31 

Превосходно! Бесподобная лав-стори, очень трогательная. Замечательная, мастерская стилизация, полная вхарактерность и убедительность персонажей, достоверность и знание матчасти - все выше всяких похвал.
:red::red::red:

URL
2015-06-30 в 12:04 

spoloh&storm
Suum cuique
Спасибо, было познавательно. Мне ещё ни разу не приходилось так часто и много гуглить историю и мифологию Японии.
Иллюстрации очень красивые, можно сказать - минибенг одного артера)))

2015-06-30 в 13:31 

Iren.
Meine Veilchen
Ах, какое прекрасное! :weep3: :heart:
Спасибо! :red:

2015-06-30 в 13:50 

_Brownie_
Если б я знал, что меня ждет, я бы вышел в окно (с)
Гость, hime no mori, Iren., большое спасибо за отзывы! :heart:

2015-06-30 в 22:38 

HaGira
я еще не прочитала, но иллюстрации и оформление замечательные :bravo:
притягивают и не отпускают

     

Bleach Big Bang

главная